Третье Слово: поклонение — бремя или прибыль?

“Йа айюха-н-насу‘буду. О люди, поклоняйтесь вашему Господу” . Третье Слово начинается с этого единственного повеления и заканчивается через страницу. Одна страница. В ней два солдата, развилка дороги, сумка, оружие, комета в небе и один расчёт. Её можно читать и в деревенской чайхане, и в медресе. Поймёт и пастух, и профессор. Но эта простота — лишь поверхность. Под этой поверхностью лежит библиотека четырнадцати веков: тафсир, хадис, калам, фикх, логика, сира, лексикография. Бадиуззаман рассказывает народу великую истину, но прежде он её процеживает. Тяжёлые термины, длинные цепочки доказательств, спорные дискуссии он пропускает через сито и оставляет самую ясную фразу, которую можно донести до человека своего времени. Мы в этом тексте пойдём в обратном направлении. Мы возьмём воду, процеженную Устазом (Бадиуззаман Саид Нурси), и проследим её до самого источника. Мы покажем, где каждая фраза, а местами и каждое слово, стоит в основных источниках ислама. Наша цель — не составить конспект, а увидеть, что сказанное — не фантазия и не софистика, а перевод на народный язык истины, веками звучавшей на устах учёных.

Скажем о нашем методе с самого начала. Имам аль-Газали в главе о таухиде и таваккуле «Ихйа» приводит пример: в город привели слона. Несколько слепых, никогда в жизни не видевших слона, хотят узнать его руками. Один трогает ногу и говорит: «Слон похож на колонну». Другой трогает бивень и говорит: «Нет, он как гладкий столб». Третий трогает ухо: «Он как толстая и широкая кожа». Вывод аль-Газали таков: «Каждый из них в одном отношении сказал правду; никто в своих словах не вышел за пределы описания слона, но все вместе не смогли постичь слона целиком». Так и наша библиотека. Толкователь смотрит с одной стороны, мухаддис — с другой, мутакаллим — с третьей, факих — с четвёртой, лексикограф — с пятой. Каждый касается одной части истины. Устаз же собирает эти прикосновения вместе и превращает картину в сцену, которую народ увидит с одного взгляда. А мы, отправляясь от сцены, будем одно за другим находить прикосновения, из которых она построена.

Сначала посмотрим на сам аят. Повеление «О люди, поклоняйтесь вашему Господу» — это 21-й аят суры «аль-Бакара», и в порядке Мусхафа это первое явное повеление о поклонении, обращённое ко всему человечеству. Предшествующие аяты разделили людей на три группы: богобоязненные, неверующие и лицемеры. Имам ат-Табари, передавая от Ибн Аббаса, говорит, что повеление обращено сразу к обеим группам, и раскрывает слова «поклоняйтесь вашему Господу» одним словом: «Единобожествуйте вашего Господа». То есть суть поклонения — таухид. Запишем это в уголке памяти: самый важный момент Третьего Слова наступит именно здесь, там, где поклоняющийся в намазе говорит: «Нет божества, кроме Аллаха». Кади аль-Байдави же обращает внимание на смену обращения в аяте: если предыдущие аяты говорят о людях «они», то здесь вдруг звучит прямое обращение «о люди». Аль-Байдави так объясняет мудрость этого: пробудить слушающего, придать значимость поклонению и возвеличить его достоинство. То, что Устаз открывает Слово этим аятом, не случайно. Вскоре мы увидим: через семь аятов после этого, в той же суре, весь путь человеческой жизни будет подытожен одной фразой. То, что Третье Слово называет «путём жизни», уже начерчено на этой первой странице «аль-Бакары».

“Сколь великая торговля и счастье — поклонение...” Первая фраза Слова построена на трёх словах: поклонение, торговля, счастье. Каждое из этих трёх слов само по себе — целая библиотечная полка. Начнём с поклонения. Ибн Фарис, собравший корневые значения арабского языка, говорит, что у корня айн-ба-даль две противоположные основы: одна — мягкость и покорность, другая — твёрдость и крепость. Кажется странным: одно и то же слово выражает и склонение, и крепость. Но подумай о солдате Третьего Слова: солдат, покорный своему командиру, твёрд перед врагом. Тот, кто подчиняется порядку, стойко держится на фронте. Два противоположных корня слова «поклонение» — это два лица этого солдата. Рагиб аль-Исфахани определяет поклонение как «гаяту-т-тазаллюль», то есть предельное смирение, и добавляет: этого заслуживает лишь Тот, Кто предельно благодетельствует, — а это Аллах. А определение в «Та‘рифат» Сейида Шарифа аль-Джурджани передаёт весь конфликт Слова одной фразой: «Поклонение — это действие, которое совершает обязанный ради возвеличивания своего Господа вопреки страстям своей души». Обрати внимание: поклонение по определению противоречит страсти. Вскоре Устаз опишет путника левой дороги как «следующего страсти». То есть два пути уже разошлись в определении двух слов.

Факихи тоже уточнили это слово. Ибн Абидин, последний великий комментатор ханафитского фикха, в «Радд аль-мухтар» различает три понятия: та‘а, курба и ибада. Та‘а — это всякое действие, приносящее награду, требует ли оно намерения или нет. Курба — это вознаграждаемое действие, совершаемое со знанием того, к Кому приближаются. А ибада — это действие, приносящее награду и зависящее от намерения. Поэтому пятикратный намаз, пост, закят и хадж — это и та‘а, и курба, и ибада. Ас-Самарканди из матуридитских знатоков усуля добавляет: поклонение совершается только Аллаху, а повиновение может быть Аллаху, Его Посланнику и улю-ль-амр. Это тонкое различие встретится нам в конце Третьего Слова. В заключении Устаз скажет: «Альхамду лилляхи ‘аля-т-та‘ати ва-т-тауфик» — выберет слово не «поклонение», а «повиновение». Ведь солдат Слова подчиняется приказу своего Командира не только в намазе, но во всей своей жизни. Повиновение — круг более широкий, чем поклонение; оно охватывает весь путь солдата.

Второе слово: торговля. Рагиб определяет торговлю как «распоряжение капиталом ради прибыли»; аль-Джурджани говорит: «покупка вещи, чтобы продать её с прибылью». И Рагиб, и Ибн Фарис делают интересное замечание: в арабском нет другого корня, где после буквы та идёт джим. Слово «торговля» — редкий корень, стоящий в языке особняком. Коран многократно использует это слово для поклонения. 29-й аят суры «Фатыр» о тех, кто читает Книгу Аллаха, совершает намаз и расходует, говорит: «тиджаратан лан табур»: торговля, которая никогда не понесёт убытка, никогда не придёт в застой. Ибн Касир объясняет это как «награду, которая непременно осуществится». 10-й аят суры «ас-Сафф» спрашивает: «Не указать ли вам на торговлю, которая спасёт вас от мучительного наказания?» — и ответ: вера и джихад. Ат-Табари отмечает, что в следующем аяте говорится о «второй торговле», и это победа в мире сем. То есть у торговли Корана есть прибыль и в ахирате, и в этом мире. Это и есть сама последняя фраза Третьего Слова: «И счастье мирское, как и счастье вечное, — в поклонении». А 111-й аят суры «ат-Тауба» прямо называет покупателя в этой торговле: «Аллах купил у верующих их души и их имущество в обмен на Рай». Фахруддин ар-Рази, перечисляя усиления в этом аяте, первым ставит следующее: покупатель — Аллах, Который превыше лжи и вероломства. В этой торговле покупатель не обанкротится.

Третье слово: счастье. Рагиб делит счастье на два: потустороннее и мирское. А мирское — на три: душевное, телесное и внешнее. То есть счастье — не только обещание, отложенное до Рая; это состояние, переживаемое сегодня во внутреннем мире человека, в его теле и окружении. Аль-Джурджани же описывает «кимийа-йи са‘адат», то есть алхимию счастья, так: очищение души от пороков и украшение её добродетелями. Вот три слова в первой фразе Устаза: одно несёт покорность и крепость, другое — капитал и прибыль, третье — внутренний и внешний покой. И всё это стоит в одной фразе: «сколь великая торговля и счастье — поклонение», с простотой, понятной ребёнку.

“...если хочешь понять, сколь великий убыток и гибель — нечестие и распутство...” Вторая половина фразы — зеркальное отражение первой. И здесь выбор слов Устаза, если заглянуть в словари, показывает захватывающую дух тонкость. Сначала фиск. Ибн Фарис говорит, что корень фа-син-каф сводится к одному значению: выход из повиновения. И в подтверждение приводит выражение арабов: «Фасакати-р-рутаб» — финик вышел из кожуры. Аль-Мунави это подтверждает: фиск — это выход за пределы окружения, как плод выходит из кожуры, а мышь — из норы. Теперь вспомни солдата Слова на левой дороге: «он бросает службу, не хочет подчиняться порядку». Финик, вышедший из кожуры, свободен, но беззащитен. Фасик, в корневом значении слова, — это тот, кто покинул защищающую его кожуру. Рассказывая историю, Устаз не повторяет слово «фиск», но сама сцена разыгрывает корень этого слова.

Второе слово: сафаха. Это, пожалуй, самая глубокая игра слов в Слове. Ибн Фарис передаёт значение корня син-фа-ха одним словом: хиффа, то есть лёгкость, и сахафа — низость. Рагиб конкретизирует ещё больше: основа сафаха — лёгкость в теле. Арабы называют сильно болтающийся повод «зимам сафих», а тонкую, плохо сотканную ткань — «сауб сафих». Затем это слово стали применять к лёгкости души, рождённой недостатком разума. Теперь посмотри на Слово: Через несколько фраз Устаз скажет о путнике левой дороги: «он видит внешнюю лёгкость, ложное облегчение». То есть корневое значение сафаха — лёгкость; вся притягательность левого пути скрыта внутри слова. Сафих — тот, кто лёгок; но эта лёгкость подобна лёгкости беспризорно болтающегося повода. Устаз использует слово один раз в начале, а другой раз в сцене — в его корневом значении, и читатель, сам того не замечая, получает урок лексикографии.

Третье слово: хасара. Ибн Фарис говорит, что корень ха-син-ра сводится к одной основе: недостача, убывание. Обвес на весах от этого корня тоже называют «ахсара-ль-мизан». В суре «аль-‘Аср» сказано: «Человек — в убытке». Имам аль-Куртуби перечисляет значения слова «хуср» там: обман, гибель, наказание, зло, недостача — и говорит: «значения близки друг к другу». Ибн Касир же подчёркивает исключение: уверовавшие и творившие праведные дела, заповедовавшие истину и терпение, спасаются от убытка. В хадисе этот язык торговли ещё живее. В передаче имама Муслима Пророк (мир ему) говорит: «Все люди выходят утром и продают свою душу: один освобождает её, другой губит». Каждое утро мы выходим на рынок, и продаём мы саму свою душу. Фиск — это уменьшение капитала в этой торговле.

Четвёртое слово: халака. Ибн Фарис объясняет корень ха-лям-каф как «надлом и падение». Мёртвого называют «халака», потому что он падает и остаётся лежать. И приводит удивительное свидетельство: куропатка, боясь сокола, бросается навстречу опасностям; арабы называют это «ихталакат». Броситься от страха в пропасть. Вскоре мы увидим солдата левой дороги, идущего, «дрожа от каждого происшествия». Гибель — не просто наказание, приходящее в конце; это имя падения, в которое ввергаешь себя от страха.

Теперь посмотрим на сито. В первой фразе Устаза есть шесть слов: поклонение, торговля, счастье; фиск, сафаха, хасара, халака. Первые три говорят о выигрыше, последние четыре — о потере. И все четыре слова на стороне потери в словаре заранее рисуют сцену Слова: выход из кожуры, лёгкость, убывание, падение от страха. Народ понимает это и не зная. Но для знающего эта фраза насыщена, как словарная страница.

“...посмотри на эту маленькую притчу, послушай” . Сделав великое утверждение, Устаз не приводит доказательств — он рассказывает историю. Лёгкий ли это путь? Нет. Это метод самого Корана. В суре «аль-Хашр» после того, как сказано, что если бы Коран был ниспослан на гору, она раскололась бы от страха перед Аллахом, говорится: «Эти притчи Мы приводим людям, чтобы они размышляли». А в суре «аль-‘Анкабут»: «Эти притчи Мы приводим людям, но постигают их только знающие». Ибн Касир передаёт слова одного из учёных-предшественников: «Когда я встречаю в Книге притчу, которую не понимаю, я печалюсь, ведь Аллах говорит, что постигают их только знающие».

Имам ас-Суюти в «Иткан», великой энциклопедии коранических наук, приводит отрывок о мудрости притч, который будто заранее описывает метод Третьего Слова: «Приведение примера имеет несомненное значение в раскрытии тонкостей и снятии покровов с истин. Оно показывает воображаемое в образе реального, мнимое в образе достоверного, а сокровенное — словно видимое. Оно оставляет в сердцах след, которого не оставляет описание самой вещи». Показывать сокровенное словно видимое. Вопрос Третьего Слова — вопрос сокровенного: воздаяние за поклонение в ахирате, путь после смерти — город, которого человек не видел. Устаз превращает это в марш солдата и делает невидимое видимым.

Логики же изучают притчу как вид доказательства. Определение аль-Джурджани: «Тамсиль — это утверждение суждения, установленного для одного частного, для другого частного по причине общего для них смысла; факихи называют это кыясом». То есть притча — не украшение, а умозаключение. В Третьем Слове основа — путь солдата, ветвь — жизненный путь человека; общий смысл — то, что путник с поручением, неся свою ношу, благополучно достигает цели. Суждение «кто несёт свою ношу, тот обретает покой» переносится с основы на ветвь.

Обрати внимание и на форму слова: «притча-малютка». Устаз использует уменьшительный суффикс. Это смирение, но вместе с тем и сито. Великая истина вмещена в маленькую историю, чтобы слушающий не пугался и легко в неё вошёл. И приглашение делается двумя глаголами: «посмотри, послушай». И к глазу, и к уху. Притча обращается к глазу, повествование — к уху. В другом месте, в «Мактубат», сравнивая метод учёных калама с методом Корана, Устаз приводит прекрасную притчу: мутакаллимы пытаются провести воду по трубам из-под далёких гор; они прослеживают цепь причин до края мироздания, там её обрывают и так доказывают бытие Аллаха. Это долгий путь; труба засоряется, прерывается. А Коран повсюду роет колодцы; каждый его аят, как посох Мусы, извлекает воду там, куда ударит. Третье Слово — это колодец. Оно не идёт к краю мироздания; оно извлекает воду из сумки за спиной солдата, из одной фразы внутри намаза, из кометы в небе.

“Однажды два солдата получают приказ отправиться в далёкий город. Они идут вместе. Пока дорога не раздваивается” . Первые три фразы истории — карта человеческого положения. Два солдата, то есть два человека. Они получают приказ — значит, это путешествие не их выбор, а служба. Далёкий город — значит, цель не видна глазу. Они идут вместе — значит, вначале между ними нет разницы. И дорога раздваивается.

Сначала посмотрим на слова «аскер» и «нефер». Вскоре Устаз назовёт этих солдат «нефер». Корень слова «нефер» — нун-фа-ра. Рагиб передаёт значение этого корня как «стремительное движение от чего-то или к чему-то» и добавляет: «нафара иля-ль-харб» — выступил на войну. В Коране этот корень встречается в суре «ат-Тауба», в призыве к всеобщей мобилизации для похода на Табук: «Инфиру хифафан ва сикалян» — выступайте в поход легко и тяжело вооружёнными. К этому аяту мы вскоре вернёмся подробно, ведь пара «лёгкость и тяжесть» Третьего Слова находится здесь слово в слово.

Теперь подойдём к развилке. Коран в суре «аль-Балад», перечисляя блага, дарованные человеку, говорит: «Разве Мы не дали ему два глаза, язык и две губы? И не указали ему два пути?» «Ва хадайнаху-н-наджданй». Ат-Табари передаёт от Ибн Аббаса, что эти два пути — «путь добра и путь зла», а в другой передаче — «прямой путь и заблуждение». И от Хасана аль-Басри передаёт, что Пророк (мир ему) сказал: «О люди, это два пути: путь добра и путь зла. Что же сделало для вас путь зла милее пути добра?» Вот развилка Третьего Слова — это наджданй Корана.

В книгах хадисов есть и рисунок этой развилки. Имам Ахмад и Ибн Маджа передают от Абдуллаха ибн Мас‘уда и Джабира следующее: Пророк (мир ему) начертил на земле прямую линию и сказал: «Это путь Аллаха». Затем справа и слева от этой линии он начертил другие линии и сказал: «Это тоже пути; в начале каждого из них стоит шайтан, зовущий к нему». Затем он прочитал 153-й аят суры «аль-Ан‘ам»: «Это Мой прямой путь, следуйте же по нему и не следуйте другим путям, чтобы они не увели вас с Его пути». Ат-Табари в толковании этого аята тоже приводит тот же хадис. Пророк объясняет, чертя пути на земле; Устаз же чертит пути словами.

Есть ещё и вопрос правого и левого. В Третьем Слове прибыльный путь — справа, убыточный — слева. Это точно совпадает с кораническим разделением в описании ахирата: «асхабу-ль-ямин» и «асхабу-ш-шималь», люди правой стороны и люди левой стороны. Сура «аль-Вакиа» делит людей на три группы: люди правой стороны, люди левой стороны и опередившие. Ат-Табари, толкуя аят суры «аль-Муддассир» «Каждая душа — заложница того, что приобрела, кроме людей правой стороны», говорит, что люди правой стороны освобождены от залога. И когда их спросят: «Что привело вас в Ад?» — первый ответ людей левой стороны таков: «Мы не были из тех, кто совершал намаз». Левый путь Третьего Слова — путь без намаза; и это же первое признание людей левой стороны в Коране.

Обрати внимание на сито Устаза. Аят о наджданй, хадис о путях, начерченных на земле, разделение на людей правой и левой стороны — всё это внутри этих трёх коротких фраз. Но Устаз не упоминает ни одного из них. Он говорит лишь: «дорога раздваивается». Знающий источники слышит в этих двух словах все эти аяты и хадисы; а незнающий чувствует, что стоит на развилке.

“Там оказывается один человек и говорит им...” На развилке есть тот, кто описывает солдатам дороги. Через несколько фраз Устаз даёт ему имя: «знающий человек» — муарриф. Муарриф означает «описывающий, знакомящий». Не приказывающий, не принуждающий, а дающий знание. Его корень — айн-ра-фа. Рагиб определяет ма‘рифа как «постижение вещи через размышление и вдумчивость по её следу» и считает её более частным видом знания. Ибн Фарис же говорит, что у этого корня две основы: одна — следование одного за другим впритык, другая — покой и умиротворение, то есть успокоение сердца. Муарриф, по корню слова, — это тот, кто приносит знание, успокаивающее душу человека. Солдаты на развилке колебались; муарриф приводит их к покою.

Кто этот муарриф? Устаз не говорит. Но говорит литература хадисов. Имам аль-Бухари и имам Муслим передают от Абу Мусы аль-Аш‘ари следующий хадис. Пророк (мир ему) говорит: «Пример меня и того, с чем Аллах послал меня, подобен примеру человека, который пришёл к своему народу и сказал: "О мой народ, я своими глазами видел войско. Я — нагой увещеватель. Спасайтесь, спасайтесь!" Часть его народа послушалась его, отправилась в путь ночью и спаслась. А другая часть сочла его лжецом, осталась на месте до утра; войско утром напало на них и уничтожило. Таков пример того, кто повинуется мне и следует тому, что я принёс, и того, кто ослушается меня и отвергает истину, которую я принёс». По-арабски такого увещевателя называют «ан-назиру-ль-‘урьян», нагой увещеватель; потому что у древних арабов тот, кто увидел врага, снимал одежду и размахивал ею, чтобы его заметили издалека. Теперь посмотри на Третье Слово: на развилке человек сообщает об исходе двух дорог. Одна группа слушает и спасается, другая не слушает и гибнет. Как Пророк описывает себя, так Устаз и рисует знающего человека. Знающий человек — тень пророчества в притче; а за этой тенью стоят учёные, наставники, те, кто передаёт эту весть из поколения в поколение.

И что говорит муарриф? «Правая дорога не только не несёт никакого вреда, но и девять из десяти путников на ней получают большую прибыль и покой. А левая дорога, не принося пользы, причиняет вред девяти из десяти её путников». Обрати внимание, он называет число: девять из десяти. Почему не говорит «сто процентов»? Потому что Устаз излагает вопрос в мире притчи, по обыденному расчёту людей. В этом мире ничто не бывает на сто процентов; но большинство имеет силу целого. И это известное правило фикха. В «Хидае», основном тексте ханафитского фикха, аль-Маргинани многократно использует правило: «Ли-ль-аксари хукму-ль-кулль» — большинству придаётся статус целого. Другое правило: «Аль-‘ибрату ли-ль-галиб» — в расчёт берётся преобладающее. Говоря «девять из десяти», Устаз нашёптывает уму читателя правило фикха: тот, кто на стороне девяти, по суждению — на стороне целого. И есть ещё одно: в правой дороге «нет никакого вреда», в левой «нет никакой пользы». То есть муарриф не просто называет вероятность — он описывает природу двух дорог. Одна даже в худшем случае не ведёт к потере; другая даже в лучшем случае не приносит выгоды. Запомним эту фразу: на ней будет построен логический расчёт в конце Слова.

“И обе они одинаковы по краткости и длине. Есть лишь одно различие: путник левой дороги, где нет порядка и власти, идёт без сумки и без оружия. Он видит внешнюю лёгкость, ложное облегчение. А путник правой дороги, идущий под воинским порядком, обязан нести сумку весом в четыре окки, полную питательных концентратов, и превосходное казённое оружие весом в два кыйе, которое одолеет и победит любого врага” . Обе дороги одинаковой длины. Это очень важная деталь: путь служения не сокращает жизнь, а путь нечестия её не удлиняет. Разница не в расстоянии, а в ноше. И теперь мы подходим к одной из самых поразительных параллелей в Коране.

Девятый год хиджры. Пророк (мир ему) объявляет всеобщую мобилизацию для похода на Табук против Византии. Время — лето, палящий зной, финики созрели, тени прохладны. По рассказу Муджахида, люди стремятся к тени и плодам, и выступать в путь им тяжело. И ниспосылается аят — 38-й аят суры «ат-Тауба»: «О те, которые уверовали! Что с вами, когда вам говорят: "Выступайте в поход на пути Аллаха", вы тяжело припадаете к земле? Неужели вы довольствуетесь мирской жизнью вместо ахирата?» «Иссакальтум иля-ль-ард» — вы отяжелели к земле. Аль-Куртуби говорит, что аят — это упрёк и что он ниспослан о тех, кто остался позади при Табуке, и в этом нет никаких разногласий. А через три аята приходит повеление: «Инфиру хифафан ва сикалян» — выступайте в поход легко и тяжело вооружёнными. Толкователи, раскрывая это «легко и тяжело», предлагают целый веер значений. Ат-Табари перечисляет: молодые и старые; богатые и бедные; охотные и неохотные; всадники и пешие. Ибн Касир добавляет: Аллах велел им выступать при любых обстоятельствах — бодрыми или нехотя, в трудности или в лёгкости.

А теперь самый поразительный аят — 81-й аят суры «ат-Тауба». Лицемеры говорили друг другу: «Ля танфиру фи-ль-харр» — не выступайте в поход в такую жару. И Аллах повелел Своему Пророку ответить: «Скажи: огонь Ада ещё жарче, если бы они понимали». Ат-Табари так описывает состояние лицемеров: «Они склонились к покою и праздности, предпочли покой усталости и тяготам». Они предпочли покой. Теперь снова прочти фразу Третьего Слова: «Он видит внешнюю лёгкость, ложное облегчение». Психологию тех, кто в зной Табука выбрал остаться в тени, Устаз превратил в марш солдата без сумки. Лёгкость есть, но она внешняя; облегчение есть, но оно ложное. Ведь огонь Ада ещё жарче.

Теперь посмотрим на сумку и оружие. Устаз использует исторические единицы меры: сумка в четыре окки, оружие в два кыйе. Окка — это примерно один килограмм триста граммов; кыйе — другое название окки, то есть та же единица. Около пяти килограммов провизии и два с половиной килограмма оружия. Реалистичное воинское снаряжение. Что в сумке? «Питательные концентраты». Мугадди означает «питательный, насыщающий». По определению ат-Тахануви, пища — это то, что замещает убывшее из тела. А хуляса, по Ибн Фарису, — это «очищение и процеживание вещи»; финики и муку, которые бросали в масло, чтобы очистить его, арабы называли «хулясату-с-самн». То есть сумка полна самой процеженной, самой очищенной пищи. Случайность ли это? Текст самого Устаза — тоже процеженный концентрат. Что олицетворяет провизия в сумке? Через несколько фраз Устаз скажет: поклонение и таква.

В книгах сиры у этой сумки есть исторические соответствия. Войско Табука называют «Джайшу-ль-‘усра» — войско тягот, потому что найти провизию и верховых животных было очень трудно. В «аль-Бидая» Ибн Касира, в «Хильят аль-аулия» и в «Сияр» аз-Захаби рассказывается: Пророк (мир ему) призвал снарядить войско; Усман дал сто верблюдов, затем ещё сто, затем ещё сто, принёс тысячу золотых и высыпал их Пророку на колени. Пророк сказал: «О Аллах, будь доволен Усманом, я им доволен». Есть и поход, в котором кончилась провизия: об этом рассказывает Джабир у аль-Бухари и Муслима. Отряд из трёхсот человек под командованием Абу Убайды; провизия иссякает, им приходится есть листья деревьев, поэтому его назвали «Джайшу-ль-хабат» — войско листьев. Затем море выбрасывает на берег огромную рыбу, и они питаются ею полмесяца. Провизия — это жизнь солдата. И обеспечивает провизию не сам солдат, а командование.

Здесь в дело вступает слово «мири». Мири означает «казённый, принадлежащий государству»; оно происходит от арабского «амир». Оружие — не собственность солдата, а доверенное имущество государства. Классические книги об исламской политике описывают этот порядок. В трудах аль-Маварди и Абу Я‘ли под названием «аль-Ахкам ас-султания» подробно регламентируются «диван аль-джайш», войсковой реестр, а также жалованье, довольствие и снаряжение солдата. Вот одна фраза аль-Маварди: «Довольствие войска определяется по мере достаточности». И даже если солдат умрёт, причитающееся ему выплачивается его наследникам из казны. То есть солдат в строю не одинок: за ним стоят все гарантии государства. А беглец вне строя лишён этих гарантий. В «Маснави-и Нурия» Устаз сам раскрывает эту притчу: «Да, человек — солдат. Обязанность солдата — одно, обязанность государства — другое. Обязанность солдата — учение и сражение. А обязанность государства — давать ему довольствие, одежду, оружие». И добавляет: обязанность человека — служение, а давать ему пропитание — обязанность Аллаха. Если человек оставит лёгкую обязанность служения и возьмёт на себя тяжёлую обязанность господства, он будет раздавлен под ней. Вот тайна «казённого оружия»: ноша, которую ты несёшь, — не твоя; это вверенное тебе имущество порядка, который несёт тебя.

“Выслушав слова того знающего человека, этот счастливый солдат идёт направо. Он взваливает себе на плечи и пояс груз весом в один батман. Но его сердце и душа освобождаются от тысяч батманов одолжений и страхов. А другой, несчастный солдат бросает службу, не хочет подчиняться порядку и идёт налево. Его тело освобождается от тяжести в один батман, но сердце раздавлено под тысячами батманов одолжений, а душа — под бесчисленными страхами” . Эти две фразы — сердце Третьего Слова. И обрати внимание на их строение: одни и те же слова использованы в перекрёстном порядке. В первой тело нагружено, сердце освобождено. Во второй тело освобождено, сердце раздавлено. Батман — старая мера, примерно семь с половиной килограммов. Груз на теле один и соразмерен: один батман. Груз на душе бесчислен и безмерен: тысячи батманов, бесчисленные страхи. Единица меры одна и та же; количество же разделяется на конечное и бесконечное.

Теперь посмотри на слово «минна». Почему он говорит «тысячи батманов одолжений»? Почему не говорит «долг», «тягота», «беда»? Потому что слово «минна» в своём корне несёт тяжесть. Рагиб и аль-Мунави определяют минну одними и теми же словами: «ан-ни‘мату-с-сакыля» — тяжёлое благо. И Рагиб добавляет: «Манна фуланун ‘аля фулан» — то есть отяготил его благодеянием. Быть обязанным другому — в исходном смысле слова значит отяжелеть под его благодеянием. То есть «тысячи батманов одолжений» — не преувеличение, а лексикографическая констатация. Солдат на левой дороге не несёт провизии; к кому он пойдёт, когда проголодается? Он не несёт оружия; у кого он укроется в опасности? Каждая помощь положит ему на плечи ещё одно одолжение. Он считал себя лёгким, но с каждым шагом становится немного тяжелее.

Пророк (мир ему) научил свою умму освобождаться от этой тяжести одолжения. В «Муватта» имама Малика, рассказывая с минбара о милостыне, он говорит: «Дающая рука лучше берущей руки». Также в «Муватта»: «Клянусь Тем, в Чьей руке моя душа, если кто-то из вас возьмёт верёвку и понесёт на спине дрова, это лучше для него, чем пойти к тому, кому Аллах дал от Своей щедрости, и просить у него — даст он или не даст». Нести дрова на спине. То есть взять груз на тело лучше, чем попасть под бремя одолжения. Это выбор счастливого солдата Третьего Слова. В «Мустадрак» аль-Хакима передаётся от Саубана: Пророк (мир ему) сказал: «Кто поручится мне, что ничего не будет просить у людей, тому я поручусь за Рай». Саубан сказал: «Я», — и всю жизнь ни у кого ничего не просил. Аль-Хаким говорит об этом хадисе: «Достоверен по условию Муслима».

Путник левой дороги не только под бременем одолжений; «он идёт, прося у всех и дрожа от всего, от каждого происшествия». Коран в суре «аль-Мунафикун» даёт точное изображение этой дрожи: «Когда ты видишь их, тебе нравятся их тела... Они считают каждый крик направленным против них». «Яхсабуна кулля сайхатин ‘алейхим». Аль-Куртуби объясняет это двояко: либо они боятся каждого звука, думая, что их лицемерие раскрыто, ведь «у сомнения есть страх»; либо каждый звук, услышанный в мечети, они принимают за приказ Пророка убить их. И он приводит бейт поэта, описывающий, как от страха во всём видишь врага. Состояние, которое Устаз называет «дрожит от каждого происшествия», — это то самое, о котором Коран говорит: «считает каждый крик направленным против себя».

И конец левой дороги: «Пока не достигнет места назначения; там он получает наказание бунтовщика и беглеца». Беглец — дезертир. В исламском праве у этого есть название: «ат-таваллий йаума-з-захф» — бегство с тыла в день встречи с врагом. 16-й аят суры «аль-Анфаль» сообщает, что тот, кто повернётся спиной в день битвы, навлечёт на себя гнев Аллаха. В хадисе, где перечисляются семь губительных великих грехов, упоминается и он. Имам ан-Навави в комментарии к «Муслиму» говорит: «То, что Пророк причислил бегство с поля боя к великим грехам, является ясным доводом для мнения всех учёных». Лишь от Хасана аль-Басри передаётся, что это относилось только к Бадру; но ан-Навави говорит: «Верно мнение большинства, решение остаётся в силе». Ат-Табари тоже фиксирует это разногласие со всеми передачами; маликитский факих, дед Ибн Рушда, в «аль-Мукаддимат», приводя как довод общий смысл хадиса Пророка «бегство с поля боя — из великих грехов», говорит, что решение не относится лишь к Бадру. Говоря «наказание бунтовщика и беглеца», Устаз переносит в ум читателя эту тему фикха: бежать из строя — не обычный выбор, а тяжкое нарушение долга.

Самая трогательная история такого бегства в сире — история Кааба ибн Малика. Кааб — один из трёх сподвижников, не участвовавших в походе на Табук. В этой истории, подробно переданной аль-Бухари, Муслимом, ан-Насаи и Ахмадом, Кааб говорит: «Я не отставал ни от одного похода, в котором участвовал Пророк, кроме Табука». В передаче, приводимой Фахруддином ар-Рази, Кааб говорит Пророку: «Моё верховое животное и провизия были готовы, но из-за своего греха я отстал». Животное готово, провизия готова, сумка готова. Но он не понёс её. И итог: Пятьдесят дней никто с ними не разговаривал. 118-й аят суры «ат-Тауба» так описывает это состояние: «Земля, несмотря на весь её простор, стала им тесна, и души их стали им тесны; и они поняли, что нет убежища от Аллаха, кроме как у Него Самого». Ар-Рази передаёт, что жена Хиляля ибн Умайи пришла к Пророку и сказала: «Хиляль так плакал, что я боюсь за его глаза». Земля просторна, но сердце стеснено. Тело свободно, но душа подавлена. Таково состояние солдата на левой дороге Третьего Слова: «Его тело освобождается от тяжести в один батман, но сердце раздавлено под тысячами батманов одолжений». И конец истории — радостная весть: через пятьдесят дней их покаяние принято; Пророк с радостью сообщает об этом, восклицая «Аллаху акбар». Даже для солдата-беглеца дверь возвращения открыта.

“А солдат, который любит воинский порядок, бережёт свою сумку и оружие и идёт направо, идёт, не принимая ни от кого одолжений, никого не боясь, с покоем сердца и совести. Пока не достигнет желанного города; там он получает награду, подобающую честному солдату, который хорошо исполнил свой долг” . Перечислены три состояния солдата правой стороны: свобода от одолжений, бесстрашие и покой сердца и совести. В Коране их название — «амн», безопасность.

В суре «аль-Ан‘ам» Ибрахим (мир ему) спрашивает свой идолопоклоннический народ: «Какая из двух сторон более достойна безопасности, если вы знаете?» И ответ приходит аятом: «Те, которые уверовали и не облекли свою веру в несправедливость, — им безопасность, и они следуют прямым путём». «Уля’ика ляхуму-ль-амн». Ат-Табари, передавая от Ибн Исхака, так раскрывает этот аят: это те, кто, подобно Ибрахиму, искренен в поклонении и единобожии, кто не примешивает к вере многобожие; им — безопасность от наказания и верное руководство в доводе. А Ибн Касир приводит связанный с этим аятом хадис: Пророк (мир ему) рассказывает о бедуине, который оставил свой край и имущество и пришёл к нему только ради прямого пути, и говорит: «Он сделал мало, а получил большую награду; он из тех, кто уверовал и не облёк свою веру в несправедливость».

Определение амна у Рагиба таково: «Успокоение души и исчезновение страха». Аль-Джурджани даёт более техническое определение: «Не ожидать в будущем ничего неприятного». А хауф, то есть страх, по Рагибу, — это «ожидание неприятного по некоему признаку», и он противоположен амну. Теперь посмотри на фразу Устаза: «никого не боясь». Это определение амна. А амн и иман происходят от одного корня: хамза-мим-нун. Ибн Фарис говорит, что у этого корня две близкие основы: одна — аманат, то есть покой сердца, другая — признание истинности. То есть иман в корне слова — это и признание истинности, и покой сердца. Покой солдата правой стороны — это словарный смысл его веры.

Есть ещё и слово «совесть»: «с покоем сердца и совести». Аль-Мунави так определяет совесть: «Ощущение внутренним тем, что в нём есть». То есть совесть — это чувство, которым человек замечает собственное внутреннее состояние. Совесть солдата правой стороны спокойна, потому что он не несёт в себе тяжести бегства или предательства. Вспомни Кааба ибн Малика: земля стала ему тесна, потому что тесна была его совесть.

И в конце — награда. Аль-Джурджани и аль-Мунави определяют награду одними и теми же словами: «Ответить на благодеяние равным или большим». Награда — не просто премия; это воздаяние, равное сделанному добру или превосходящее его. И Коран говорит, что воздаяние Аллаха всегда больше: в 30-м аяте суры «Фатыр» о владельцах той неубыточной торговли сказано: «чтобы Он сполна воздал им их награду и прибавил им от Своей щедрости». Во фразе Устаза тоже есть «подобающая награда», но эта награда даётся «честному солдату, который хорошо исполнил свой долг». Хорошо исполнять — это по-арабски ихсан. Пророк (мир ему) определяет ихсан как «поклоняться Аллаху так, словно ты видишь Его». А в одной передаче имама Ахмада эти слова идут в одной фразе с наставлением «будь в этом мире как чужестранец или путник». Поклоняться, словно видишь, и жить как путник. Вот два качества солдата правой стороны.

“Так вот, о строптивая душа! Знай, что те два путника — это люди: один покорен Божественному закону, а другой — бунтарь, следующий страсти” . История закончилась; теперь начинается истина. И, переходя к истине, Устаз обращается не к читателю, а к собственной душе. «О строптивая душа!» Серкеш — персидское слово: сер — голова, кеш — тянущий. Тот, кто выдёргивает голову, необузданный, упрямый. Это фирменный приём «Слов»: наставление сперва обращено к самому рассказчику. Так слушающий не чувствует себя обвинённым; он становится свидетелем внутреннего разговора и находит в нём себя. Прекраснейший пример такого отношения в Коране — слова Юсуфа (мир ему). В 53-м аяте суры «Юсуф», даже в момент, когда он оправдан от клеветы, он говорит: «Я не оправдываю свою душу, ведь душа, если только мой Господь не помилует, сильно повелевает злое». Ат-Табари в толковании этого аята передаёт, что Юсуф произнёс эти слова, чтобы не оправдать свою душу, а обвинить её, и произнёс их после напоминания Джибриля. Даже пророк не оправдывает свою душу. И Устаз объявляет «строптивой» не читателя, а свою душу.

Двум путникам даются имена: «покорный Божественному закону» и «бунтарь, следующий страсти». Мути‘ — от корня та‘а. Ибн Фарис так описывает этот корень: «Товарищество и покорность; идти вместе с ним и шагать по его приказу». В корне повиновения есть «идти вместе». Покорный солдат — тот, кто идёт одной дорогой с приказом своего Командира. Рагиб добавляет: противоположность повиновения — карх, принуждение. То есть повиновение — это добровольное совместное шествие. Аль-Джурджани определяет повиновение как «добровольное следование приказу» и отмечает одно разногласие в каламе: по ахль ас-сунна повиновение — это следование приказу, а по мутазилитам — следование воле.

Интересно слово «канун». Это слово перешло в арабский из греческого. Аль-Джурджани даёт определение: «Канун — это всеобщее правило, которое подходит ко всем своим частностям и из которого познаются их законы; как говорят грамматисты: "подлежащее стоит в именительном падеже, дополнение — в винительном"». То есть Божественный закон — это всеобщее правило, приложимое к каждой отдельной единице. Коран называет это «суннатуллах»: «Ты не найдёшь никакой перемены в сунне Аллаха». Аль-Куртуби объясняет суннатуллах как «путь Аллаха и Его издревле установленный обычай». Порядок солдата — часть порядка мироздания.

На противоположной стороне — «хава». Корень этого слова тоже рисует сцену. Ибн Фарис говорит, что корень ха-вав-йа означает «пустота и падение»: пустоту между землёй и небом называют «хава», потому что она пуста. А Рагиб говорит: «Хава — это склонность души к вожделению. Это имя дано потому, что она низвергает своего обладателя в этом мире во всякую беду, а в ахирате — в хавию, то есть в пропасть». Следующий страсти, в корне слова, следует пустоте и падению. Таково состояние левой дороги, «где нет порядка и власти»: под ногами нет опоры, над головой нет порядка.

“А та дорога — это путь жизни, который приходит из мира душ, проходит через могилу и ведёт в ахират” . Эта единственная фраза рисует весь путь человека в трёх остановках. И теперь сдержим слово, данное во вступлении: аят Третьего Слова — 21-й аят «аль-Бакары». Через семь аятов, в 28-м аяте, Коран описывает весь этот путь одной фразой: «Как вы можете не веровать в Аллаха? Вы были мертвы, и Он оживил вас; затем Он умертвит вас, затем оживит, затем к Нему вы будете возвращены». Ат-Табари раскрывает этот аят со слов Ибн Аббаса, Ибн Мас‘уда и группы сподвижников так: «Вы были ничем, и Он сотворил вас; затем умертвит, затем оживит». То же говорит и Муджахид. А Ибн Касир соединяет это с аятом из суры «аль-Му’мин»: «Господь наш, Ты дважды умертвил нас и дважды оживил». Вот три остановки Устаза: мир душ, земная жизнь и могила, затем ахират. Сура «аль-Бакара» сразу после повеления о поклонении чертит путь, на котором это поклонение будет совершаться.

Начало пути — мир душ. Коран в суре «аль-А‘раф» рассказывает, как из чресел сынов Адама было извлечено их потомство и их заставили свидетельствовать о самих себе: «Разве Я не ваш Господь?» Они сказали: «Да, мы свидетельствуем». Ат-Табари передаёт от Ибн Аббаса, что в долине На‘ман близ Арафата из спины Адама было извлечено всё потомство и с него был взят завет. Аз-Замахшари же читает аят и как притчу: Аллах дал людям разум и доводы и тем сделал их свидетелями. В хадисе есть ещё одна тайна мира душ: «Души — собранные войска; те, что познакомились там, сближаются здесь, а те, что не познакомились там, расходятся здесь». В этом хадисе, приводимом у Абу Дауда и Муслима, употреблено выражение «джунудун муджаннада» — собранные войска. Имам ан-Навави объясняет это как «собранные общины или различные виды». Даже души пребывают в воинском строю. Этому соответствует и замечание Рагиба о слове «джунд»: войско называют джундом по признаку твёрдости; исходно это каменистая твёрдая земля, затем так стали называть всякое собрание, и в подтверждение он приводит именно этот хадис.

Промежуточная остановка пути — могила. Ибн Фарис передаёт значение корня «кабр» как «скрытие в чём-то и оседание». А аль-Мунави делает примечательное замечание: «Неверный или невежда, пока он в этом мире, — в могиле; когда умрёт, он выводится из своей могилы, то есть из своего невежества. Таков смысл слов: люди спят, а умерев, пробуждаются». В «Мустадрак» аль-Хакима рассказывается, что Усман плакал у одной могилы, пока не намокла его борода. Ему сказали: «Когда вспоминаешь Рай и Ад, ты не плачешь, а об этом плачешь?» Он ответил: «Я слышал от Пророка: могила — первая из стоянок ахирата. Для того, кто спасся от неё, последующее легче; для того, кто не спасся, последующее тяжелее». Период между могилой и Судным днём Коран называет «барзах»: «Перед ними — барзах до дня, когда они будут воскрешены». Муджахид объясняет барзах как «промежуток между смертью и воскрешением»; Ибн Зайд говорит: «завеса, препятствующая возвращению в мир».

И как следует идти по этому пути? Пророк (мир ему), взяв Ибн Умара за плечо, сказал: «Будь в этом мире как чужестранец или путник; считай себя одним из обитателей могил». Передают имам Ахмад и Ибн Маджа. А в другом хадисе он говорит сподвижнику, опечалившемуся при виде следов циновки на его теле: «Какое мне дело до этого мира? Моё положение в этом мире подобно положению путника, который отдохнул в тени дерева и продолжил свой путь». Вот что Устаз называет «путём жизни»: тень под деревом, а затем снова дорога.

“А та сумка и оружие — это поклонение и таква” . Вот ключ к притче. И обе стороны этого сопоставления дословно есть в Коране.

Сначала сумка. 197-й аят суры «аль-Бакара» в разделе о хадже говорит: «Ва тазаввяду, фа инна хайра-з-зади-т-таква». Запасайтесь провизией; поистине, лучшая провизия — таква. Ат-Табари и Ибн Касир передают от Ибн Аббаса причину ниспослания этого аята: йеменцы приходили на хадж без провизии, говоря: «Мы уповаем на Аллаха», — а потом в пути просили милостыню у людей. Аят сначала повелел им запастись провизией, а затем сообщил, что лучшая провизия — таква. Обрати внимание: выйти в путь без провизии, а потом просить милостыню. Это точный портрет солдата на левой дороге Третьего Слова, солдата, «просящего у всех». И этот аят ниспослан тем, кто неверно понимал упование: упование — это не отказ от провизии; это когда несёшь провизию и опираешься на Аллаха.

Фахруддин ар-Рази раскрывает этот аят так, словно заранее выстраивает логику Третьего Слова: «У человека два путешествия: путешествие в этом мире и путешествие из этого мира. Провизия путешествия в этом мире — еда, питьё, верховое животное и имущество. А провизия путешествия из этого мира — знать Аллаха, любить Его и отвернуться от всего, кроме Него. Эта провизия лучше первой по нескольким причинам: мирская провизия спасает тебя от мнимого мучения, а провизия ахирата — от несомненного мучения. Мирская провизия спасает от преходящего мучения, а провизия ахирата — от вечного». Здесь есть сравнение, расчёт вероятности и расчёт вечности. В конце Слова Устаз произведёт расчёт «девяти вероятностей»; сопоставление у ар-Рази мнимого и несомненного, преходящего и вечного — классический предшественник этого расчёта.

Теперь оружие. Корень слова «таква» — вав-каф-йа. Ибн Фарис так определяет этот корень: «Отражать что-то от чего-то посредством чего-то другого». Викая — то, что защищает. «Иттакуллах» означает: поставь между собой и наказанием Аллаха защиту. Аль-Джурджани также определяет такву лексически как «обзаведение защитой», а по людям истины — как «ограждение себя от наказания Аллаха повиновением Ему». То есть таква по своему корню — щит, доспех. То, что Устаз ставит «такву» напротив слова «оружие», не случайно: таква — это защита, поставленная посередине.

И Коран соединяет намаз и оружие в одном аяте. 102-й аят суры «ан-Ниса» описывает намаз, совершаемый во время сражения: «Когда ты будешь среди них и станешь руководить их намазом, пусть одна группа из них встанет с тобой на намаз и возьмёт своё оружие». «Валь-я’хузу асляхатахум». Ат-Табари, аль-Куртуби и аз-Замахшари в толковании этого аята входят в подробности: одна группа совершает намаз, другая следит за врагом; затем они меняются местами. Аль-Куртуби говорит: «Оружие — то, чем человек защищает себя в бою», — и напоминает продолжение аята: «Неверующие хотят, чтобы вы забыли о своём оружии и вещах, и тогда они разом набросились бы на вас». Книги фикха называют это «салятуль-хауф» — намаз страха. Имам аш-Шафии в «аль-Умм» с доводами объясняет, что этот намаз дозволен и путнику, и оседлому. Аль-Маварди в «аль-Хави» делит войну на четыре вида: обязательная, богоугодная, дозволенная и греховная; и говорит, что намаз страха можно совершать лишь в законной войне. Ан-Насаи же передаёт одну сцену: в Табаристане войско под командованием Саида ибн аль-‘Аса спрашивает: «Есть ли среди вас тот, кто совершал намаз страха с Пророком?» Хузайфа ибн аль-Яман говорит: «Я», — и рассказывает, как он совершался. Войско на вражеской земле учится у сподвижника, как совершать намаз: одна группа в намазе, другая у оружия. Вот солдат Третьего Слова, живой, внутри Корана и фикха: солдат, который совершает намаз и не оставляет оружия.

Есть и духовное оружие. В «Мустадрак» аль-Хакима есть хадис, переданный от Али: «Мольба — оружие верующего, опора религии, свет небес и земли». Аль-Хаким называет этот хадис достоверным; однако часть мухаддисов сочла спорным одного из передатчиков в его иснаде, поэтому правильнее упоминать его не как бесспорный хадис, а как передачу с верным смыслом. А Абдулкадир аль-Джилани в «аль-Гунья», объясняя слово единобожия, использует воинское сравнение: «Когда раб произносит это слово и облекается в то, что оно требует, шайтан, увидев его в таком состоянии, удаляется от него, а раб спасается от его искушения, как спасаются от оружия врага боевым щитом». Боевой щит. Щит аль-Джилани и оружие Устаза — снаряжение одного и того же фронта.

“Хотя у поклонения есть внешняя тяжесть, но в его смысле есть такой покой и такая лёгкость, что их не описать” . Чендан — персидское слово, означает «хотя». Здесь Устаз делает признание: тяжесть поклонения не отрицается. Эта честность — честность самого Корана. 45-й аят суры «аль-Бакара»: «Обращайтесь за помощью к терпению и намазу. Поистине, он тяжёл для всех, кроме смиренных». «Ва иннаха ля кабиратун илля ‘аля-ль-хаши‘ин». Коран говорит, что намаз тяжёл, но делает одно исключение: смиренные. То есть тяжесть — внешняя; для того, кто входит внутрь, она снимается. Вот две половины фразы Устаза — это две половины этого аята.

Ат-Табари передаёт от Ибн Зайда контекст этого аята: многобожники сказали Пророку: «Клянёмся Аллахом, о Мухаммад, ты зовёшь нас к великому делу!» Этим великим делом были намаз и вера в Аллаха. И ат-Табари с Ибн Касиром передают одну сцену: Ибн Аббас находится в пути, когда приходит весть о смерти его брата Кусама. Он говорит «Инна лиллях», отходит к обочине, усаживает верблюда, совершает намаз в два ракаата, долго сидит; затем встаёт и, направляясь к верблюду, читает этот аят: «Обращайтесь за помощью к терпению и намазу; он тяжёл для всех, кроме смиренных». Тяжесть горькой вести облегчается внутри намаза. Те два ракаата Ибн Аббаса — живой пример того, что Устаз называет «неописуемым покоем».

В жизни Пророка (мир ему) эта обратная пропорция видна многократно. В передаче Абу Дауда Пророк говорит Билялю: «О Билял, встань на намаз; дай нам им отдохнуть». «Арихна биха». Намаз — не ноша, а освобождение от ноши. И в той же передаче есть интересная деталь: один человек сказал: «Вот бы мне совершить намаз и отдохнуть», окружающие его упрекнули, а он привёл в довод этот хадис. А в передаче ан-Насаи и Ахмада Пророк говорит: «Отрада моих глаз — в намазе». Отрада глаз, куррату-ль-‘айн, у арабов — имя величайшей радости.

Но почему у поклонения есть внешняя тяжесть? Почему Аллах не сделал его совсем лёгким? Отвечает хадис. Имам Муслим и имам Ахмад передают от Анаса ибн Малика: «Рай окружён неприятным, а Ад окружён вожделениями». Харис аль-Мухасиби так раскрывает этот хадис: «Завеса, окружающая Рай, — это действие, тяжёлое для души. Кто возложит на свою душу эту тяжесть и исполнит права Аллаха, тот войдёт в Рай». Добавляет он и слова Абдуллаха ибн Мас‘уда: «Кто преодолеет завесу, тот достигнет того, что за ней». Врата Рая — это ноша; входит тот, кто несёт эту ношу. Сумка солдата правой стороны — это завеса Рая.

И у тяжести есть воздаяние. В передаче Муслима Аиша во время хаджа вынуждена совершить отдельную поездку ради умры и огорчается. Пророк говорит ей: «Твоя награда — по мере твоей усталости или твоих расходов». «‘Аля кадри насабики». Имам ан-Навави так это объясняет: «Это ясный довод того, что награда и достоинство в поклонении возрастают с умножением усталости и расходов». То есть тяжесть не напрасна; каждый батман возвращается наградой.

Но фикх ставит здесь равновесие. Одно из великих правил фикха таково: «Аль-машаккату таджлибу-т-тайсир» — трудность влечёт облегчение. Ибн Абидин многократно применяет это правило. То есть тяжесть поклонения не может быть больше, чем человек способен нести; когда он уже не в силах, вступает в действие послабление. Намаз путника сокращается, пост больного откладывается, во время страха намаз сокращается вдвое. Вспомни цифры Устаза: сумка в четыре окки, оружие в два кыйе. Ноша, которую солдат может нести без труда. Тяжёлая, но не сокрушающая. Правило фикха «трудность влечёт облегчение» и соразмерные цифры Устаза говорят одну и ту же истину: Божественная ноша — ноша посильная.

Теперь посмотрим на сито. Аят «аль-Бакары» о том, что для смиренных это не тяжело, хадис «дай нам отдохнуть намазом», хадис «Рай окружён неприятным», хадис «награда — по мере усталости» и правило «трудность влечёт облегчение». Пять разных источников, пять разных наук. Устаз процеживает их все в одну фразу: «Хотя у поклонения есть внешняя тяжесть, но в его смысле есть такой покой и такая лёгкость, что их не описать».

“Ибо поклоняющийся в своём намазе говорит:” Ашхаду ан ля иляха илля-Ллах". То есть: "Нет Творца и Дарующего пропитание, кроме Него. Вред и польза — в Его руке. Он и Мудрый, не делает ничего бесцельного; и Милостивый, Его благодеяние и милосердие обильны", — и, веруя так, он во всём находит дверь сокровищницы милости и стучит в неё мольбой. И он видит всё подчинённым велению своего Господа. Он прибегает к своему Господу и, опираясь на Него с упованием, укрывается от всякой беды. Его вера даёт ему полную безопасность». Это самая насыщенная фраза Третьего Слова. Целый раздел книги по каламу вмещён в одну фразу внутри намаза. Вспомни: во вступлении мы говорили, что Ибн Аббас раскрыл повеление «поклоняйтесь вашему Господу» как «единобожествуйте вашего Господа». И вот этот таухид теперь говорит внутри намаза.

Устаз раскрывает слово свидетельства двумя атрибутами: Творец и Дарующий пропитание. Это одно из самых основных правил калама: «Ля халика илля-Ллах» — нет творца, кроме Аллаха. Имам аль-Аш‘ари в «аль-Ибана», перечисляя вероубеждение ахль ас-сунна, говорит: «Нет творца, кроме Аллаха; и дела рабов сотворены и предопределены Аллахом». И имам аль-Матуриди в «Китаб ат-таухид» говорит, что все течения сходятся в словах «нет творца, кроме Аллаха». А Фахруддин ар-Рази так передаёт тонкость таухида: «Таухид — между та‘тилем и ширком». То есть ни отрицать Аллаха, ни придавать Ему сотоварищей; прямая линия посередине между ними. Вспомни, Пророк начертил на земле прямую линию; таухид — это та линия.

“Он и Мудрый, не делает ничего бесцельного” . Аль-Джурджани так определяет бесцельность: «Браться за дело, польза которого неизвестна». А Рагиб говорит: «примешивать к своему делу игру». Коран в суре «аль-Му’минун» спрашивает: «Неужели вы думали, что Мы создали вас напрасно, бесцельно, и что вы не будете возвращены к Нам?» Ибн Джурайдж говорит: «Бесцельно — значит ложно». И Ибн Касир приводит очень трогательную передачу: Абдуллах ибн Мас‘уд встречает по дороге больного человека и читает ему на ухо этот аят, начиная со слов «Неужели вы думали, что Мы создали вас бесцельно?» и до конца суры; человек исцеляется. Пророк спрашивает: «Что ты прочитал ему на ухо?» Ибн Мас‘уд говорит. Пророк отвечает: «Клянусь Тем, в Чьей руке моя душа, если бы убеждённый человек прочитал это над горой, гора сдвинулась бы с места». Знание того, что жизнь не бесцельна, поднимает человека на ноги.

“Он во всём находит дверь сокровищницы милости и стучит в неё мольбой” . Коран в суре «аль-Хиджр» говорит: «Нет ничего, сокровищницы чего не были бы у Нас; и Мы ниспосылаем это лишь в известной мере». Ибн Мас‘уд, прочитав этот аят, говорит: «Один год не дождливее другого, но Аллах распределяет дождь туда, куда пожелает». Сокровищница одна, а дверей бесчисленно. А как стучать в дверь, говорит один хадис. Передача ат-Тирмизи: «Кому открыта дверь мольбы, тому открыты двери милости». Ат-Тирмизи сам отмечает, что в иснаде этого хадиса есть слабый передатчик; но его смысл подкреплён бесчисленными достоверными хадисами о мольбе. Выражение Устаза «стучит в дверь сокровищницы милости мольбой» — словно перевод этого хадиса.

“И он видит всё подчинённым велению своего Господа” . Тасхир — это подчинение, приставление к служению. 13-й аят суры «аль-Джасия»: «Он подчинил вам всё, что на небесах и на земле, — как милость от Себя». Ат-Табари перечисляет: на небесах — солнце, луна и звёзды; на земле — животные, деревья, горы и корабли. А в предыдущем аяте называется мудрость этого подчинения: «Чтобы вы благодарили, поклонялись Ему и повиновались». То есть подчинение — это приглашение к поклонению. Мироздание — штаб армии, служащий солдату; видя это, солдат благодарит своего Командира.

“Он прибегает к своему Господу и, опираясь на Него с упованием...” Теперь посмотрим на слово «таваккуль», ведь корень этого слова раскрывает тайну последовательности у Устаза. Ибн Фарис так описывает корень вав-каф-лям: «Полагаться в своём деле на другого». И добавляет: «Отсюда таваккуль: это значит явить своё бессилие и опереться на другого». Явить своё бессилие. Через несколько фраз Устаз опишет человека как «столь бессильного и слабого». Словарь подтверждает последовательность: сначала бессилие, затем упование. Упование — не отрицание бессилия, а его признание. Аль-Джурджани и аль-Мунави так определяют упование: «Доверять тому, что у Аллаха, и не надеяться на то, что в руках людей». Не надеяться на то, что в руках людей, — вот состояние солдата, идущего, «не принимая ни от кого одолжений».

Классики суфизма подробно разбирают упование. Аль-Калябази в «ат-Та‘арруф» собирает определения суфиев. Определение Абу Айюба словно описывает сцену Третьего Слова: «Упование — это бросить тело в служение, привязать сердце к господству и находить покой в достаточном». Бросить тело в служение — взвалить на себя сумку и оружие. Привязать сердце к господству — доверять Командиру. Но упование — это не отказ от причин. Ибн аль-Каййим в «Мадаридж ас-саликин» говорит: «Все единодушны в том, что упование не противоречит использованию причин; без обращения к причинам упование недействительно, иное — это лень и испорченное упование». И приводит слова Сахля ат-Тустари: «Упование — состояние Пророка, а заработок — его сунна». И ещё добавляет: Пророк и его сподвижники в путешествии на умру несли провизию и сосуды для воды, и они были самыми истинными носителями упования. Те, кто нёс провизию, были величайшими уповающими. Вот солдат правой стороны Третьего Слова: он и сумку несёт, и опирается на Командира.

А Ибн Таймия помещает это равновесие на основу калама: «В бытии нет причины, которая сама по себе порождает следствие. Каждая причина нуждается в других вещах, и есть то, что ей препятствует. Кроме воли Аллаха, нет причины, которая сама по себе творит. Поэтому упование может быть только на Него». И радостная весть Пророка (мир ему): в передаче Ибн Маджи и аль-Хакима от Умара: «Если бы вы уповали на Аллаха должным образом, Он наделял бы вас пропитанием, как наделяет птиц: утром они вылетают голодными, а вечером возвращаются сытыми». Обрати внимание: птицы не ждут в гнезде; утром они вылетают, летают, ищут. Упование — это упование машущей крыльями птицы.

“...укрывается от всякой беды” . Тахассун — от слова «хисн»: крепость, убежище. Войти в крепость. В книгах хадисов передаётся хадис кудси, точно соответствующий этому. Он приводится в «аль-Джами‘ ас-сагир» ас-Суюти: «Аллах говорит: Я — Аллах, нет божества, кроме Меня. Кто признаёт Меня единым, тот вошёл в Мою крепость; а кто вошёл в Мою крепость, тот в безопасности от Моего наказания». Имам аль-Газали, объясняя имя Аллаха «аль-Му’мин», приводит этот хадис кудси: «Величайший страх человека — гибель в ахирате; и защищает его от неё лишь слово единобожия. Сколько ни есть в мире безопасности, она достигается причинами, которые Он сотворил, и Его руководством; ведь в абсолютном смысле Му’мин, то есть дарующий безопасность, — это Он». Иснад этой передачи спорен среди знатоков хадиса; но такие великие люди, как аль-Газали и аль-Джилани, приняли её по смыслу. И обрати внимание: крепость, укрытие, безопасность, имя Му’мин — всё в одной фразе. Фраза Устаза «укрывается от всякой беды; его вера даёт ему полную безопасность» — словно конспект этой страницы аль-Газали.

“Полная безопасность” . Мы уже видели: иман и безопасность происходят от одного корня. Теперь Устаз замыкает этот корень: вера, в собственном смысле слова, — это безопасность. Вот сито этого раздела: калам аль-Аш‘ари и аль-Матуриди, суфизм аль-Калябази и Ибн аль-Каййима, анализ причин у Ибн Таймии, толкование имён у аль-Газали, хадисы ат-Тирмизи и ас-Суюти. И Устаз привязывает всё это к одной фразе, которую солдат произносит в намазе. Это и есть колодец, о котором он рассказывает в «Мактубат»: пока мутакаллим прокладывает трубы до края мироздания, чтобы доказать Аллаха, Устаз извлекает воду изнутри намаза.

“Да, как и у всякого истинного блага, источник мужества — вера, служение. А как и у всякого зла, источник трусости — заблуждение” . Здесь Устаз вступает в одну из дискуссий науки об этике. Классические исламские книги по этике перенесли пришедшую от Аристотеля схему на исламскую почву: всякая добродетель — середина между двумя пороками. Ибн Мискавейх в «Тахзиб аль-ахлак» говорит: «Мужество — середина между двумя пороками: один — джубн, то есть трусость, другой — тахаввур, то есть безрассудство. Трусость — бояться того, чего не следует бояться; безрассудство — браться за то, за что не следует браться». Имам аль-Газали в «Мизан аль-‘амаль» продвигает это на шаг дальше: «Мужество — добродетель силы гнева; эта сила, будучи мощной, подчиняется разуму, воспитанному шариатом». Аль-Джурджани также закрепляет определение: «Мужество — свойство силы гнева, между безрассудством и трусостью; им человек берётся за дела, за которые следует браться». А аль-Мунави добавляет прекрасное определение: «Мужество — устремляться к полезным опасностям по собственному выбору и не робея».

Теперь обрати внимание на вклад Устаза. Учёные-этики говорят, что такое мужество; а Устаз говорит, откуда оно берётся. Его источник — вера. Почему? Потому что, согласно определению Ибн Мискавейха, трусость — это «бояться того, чего не следует бояться». Но чего следует бояться, а чего не следует? Это различение проводит таухид. Если вред и польза лишь в руке Аллаха, то бояться причин нет смысла. Таухид исправляет адрес страха; когда адрес исправлен, мужество рождается само собой. Ибн аль-Каййим в «Мифтах дар ас-са‘ада» устанавливает ещё одну тонкую связь: «Скупость и трусость близки друг к другу. Кто скуп на имущество, тот ещё скупее на жизнь. А мужество требует щедрости: кто отдаёт жизнь, тот легче отдаёт имущество». То есть и мужество, и щедрость питаются из одного источника — из того, что вверяешь себя Аллаху.

Хадис делает эту нравственность конкретной. В передаче Ибн Маджи и имама Ахмада Пророк говорит: «Сильный верующий лучше и любимее Аллахом, чем слабый верующий, но в обоих есть благо. Держись того, что тебе полезно, проси помощи у Аллаха и не будь бессилен. Если тебя что-то постигнет, не говори: "Если бы я сделал так, было бы иначе", а говори: "Аллах предопределил и сделал, что пожелал". Ведь "если бы" открывает дверь делу шайтана». Этот хадис на одном дыхании устанавливает равновесие между упованием и усердием, мужеством и покорностью. И Пророк прибегал к Аллаху от трусости. В передаче ан-Насаи и Абу Дауда рассказывается, что Пророк прибегал к Аллаху от пяти вещей: от трусости, скупости, худшего возраста, искушения сердца и наказания в могиле.

Сира рассказывает о личном мужестве Пророка. В передаче имама Ахмада и аль-Хакима Али говорит: «В день Бадра, когда битва разгоралась, мы укрывались за Посланником Аллаха. Он был ближе всех нас к врагу». Такой герой, как Али, когда ему страшно, встаёт за спину Пророка. А в передаче Ибн Маджи есть ночная сцена: однажды ночью жители Медины пугаются какого-то звука. Люди бегут на звук. И видят, что Пророк раньше всех отправился туда, сев на неосёдланного коня Абу Тальхи, с мечом на шее, возвращается и говорит: «Не бойтесь, не бойтесь». «Лан тура‘у». Первым к источнику звука, напугавшего людей, побежал тот, кто стоит на высшей ступени веры. Это живое толкование фразы Устаза: источник мужества — вера.

В Коране есть и сцена об этом — в суре «Аль ‘Имран». После Ухуда раненым верующим сказали: «Люди собрались против вас, бойтесь их». Эти слова лишь увеличили их веру, и они сказали: «Хасбуна-Ллаху ва ни‘ма-ль-вакиль» — достаточно нам Аллаха, и как прекрасен Он как Покровитель. Ат-Табари и Ибн Касир рассказывают эту сцену в связи с походом Хамра аль-Асад: приходит угроза Абу Суфьяна; Пророк и его сподвижники вместо того, чтобы испугаться, произносят эти слова и идут вперёд. Весть о страхе увеличила веру. Это полная противоположность трусости. И 62-й аят суры «Юнус»: «Знайте, над приближёнными Аллаха нет страха, и они не будут опечалены». Ат-Табари объясняет выражение «приближённые Аллаха» как «помощники Аллаха», потому что одно из значений слова «вали» — помощник.

“Да, поклоняющегося с полностью просветлённым сердцем, если даже земной шар станет бомбой и взорвётся, это, возможно, не испугает. Напротив, он с упоительным изумлением будет созерцать чудесное могущество Самодостаточного” . Сначала обратим внимание на три слова. «С полностью просветлённым сердцем»: сердце, полностью освещённое. Значит, у света сердца есть степени; Устаз описывает высшую степень. И сразу после этого он говорит «возможно». Даже при самом ярком свете он говорит с осторожностью и не обещает ничего наверняка. Это научная честность.

Взрыв земного шара, подобный бомбе, напоминает коранические сцены Судного дня. И в Коране есть радостная весть именно для этой сцены. 103-й аят суры «аль-Анбия»: «Не опечалит их величайший ужас; ангелы встретят их: "Вот ваш день, который вам был обещан"». «Ля яхзунухуму-ль-фазау-ль-акбар». Толкователи расходятся в том, что такое «величайший ужас». Ат-Табари перечисляет: по Ибн Аббасу — последнее дуновение в Рог; по мнению некоторых — когда Ад смыкается над своими обитателями; по Хасану аль-Басри — миг, когда раба отправляют в огонь. Что бы это ни было, даже весь ужас Судного дня их не опечалит. А Фахруддин ар-Рази извлекает из подразумеваемого смысла аята одну тонкость: слова «не опечалит их величайший ужас», возможно, намекают, что меньшие ужасы могут их коснуться. Снова вопрос степени. То, что Устаз говорит «возможно», согласуется с этой тонкостью ар-Рази.

“Могущество Самодостаточного” . Ас-Самад — одно из имён Аллаха. Рагиб и Ибн Фарис дают два значения этого слова: одно — «господин, к которому обращаются в нуждах и на которого опираются»; другое — «не полый внутри, прочный». То есть Самад — это Тот, к Кому люди обращаются в каждой нужде, Совершенный, в Котором нет никакой пустоты. В предыдущем разделе мы видели упование как опору на другого с сознанием своего бессилия. Самад — Тот, на Кого опираются. Поклоняющийся, видя, как взрывается мир, видит в этом взрыве могущество, на которое он опирается. И созерцает его «с упоительным изумлением». Корень слова «хайра» — ха-йа-ра. Ибн Фарис объясняет его как «колебание в чём-то»; воду, кружащуюся на одном месте, называют «ха’ир». Аль-Мунави же говорит: «состояние того, кто не может найти верное». Обычно изумление — это растерянность, нерешительность. Но в суфизме у изумления есть своя ступень. Ибн Араби в «Футухат» говорит: «Люди Аллаха сделали целью изумление, а это — бессилие». Устаз добавляет к изумлению определение: упоительное. Не изумление со страхом, а изумление, которым невозможно насладиться досыта. Изумление, испытываемое перед произведением искусства.

“Но известный бессердечный нечестивый философ, называемый просвещённым умом, увидев в небе комету, дрожит на земле и говорит:” А не столкнётся ли эта бродячая звезда с нашей Землёй?", и впадает в мнительные страхи». Теперь посмотри на второе употребление слова «просвещённый». Первым было «с просвещённым сердцем»; здесь — «называемый просвещённым умом». Место света изменилось: из сердца в ум. А оговоркой «называемый» Устаз не признаёт за ним этого качества вполне. Рагиб так определяет слово «нур»: «Нур — разлитый свет, помогающий видеть. Он двух видов: мирской и потусторонний. Мирской нур тоже двоякий: один постигается оком прозрения — это нур, исходящий от божественных дел, как нур разума и нур Корана; другой — нур, ощущаемый глазами головы». Нур разума и нур Корана — оба нур. Но когда один остаётся в одиночестве, картина целиком не видна.

И слово «философ». Здесь словарь таит иронический сюрприз. Аль-Джурджани и аль-Мунави определяют философию так: «Философия — это уподобление Божеству в меру человеческих сил ради достижения вечного счастья». Ат-Тахануви тоже говорит, что слово греческое и означает «уподобление Необходимо Сущему». То есть в классическом определении цель философии — вечное счастье. А философ Третьего Слова не достиг цели, заложенной в определении самого слова: не говоря уже о вечном счастье, он дрожит, увидев свет в небе.

Почему он дрожит? Потому что его страх исходит не от разума, а от вахма, мнительности. Устаз говорит: «впадает в мнительные страхи». Аль-Джурджани так определяет вахм: «Это телесная сила, находящаяся в конце средней полости мозга; она постигает частные смыслы, связанные с ощущениями. Это та сила, которая решает, что овца должна бежать от волка». То есть вахм — животное чутьё опасности. Ум философа просвещён, но страх его — как у овцы. Его ум считает, а его вахм дрожит. Поскольку сердце его пусто, нет центра, который управлял бы его вахмом с помощью разума.

А что думали о кометах исламские учёные? Мутакаллим аль-Иджи в «аль-Мавакиф» и астроном аль-Бируни в «аль-Канун аль-Мас‘уди» объясняют «хвостатые звёзды», «завату-ль-азнаб», как дымные пары, воспламеняющиеся в верхнем слое атмосферы. То есть исламская научная традиция видела в комете не дурное предзнаменование, а природное явление. И Пророк (мир ему) сам научил, как относиться к небесным явлениям. В хадисе, переданном аль-Бухари, Муслимом, ан-Насаи и Ибн Маджей, рассказывается: происходит солнечное затмение. В тот день умер сын Пророка Ибрахим, и люди начинают говорить: «Солнце затмилось из-за смерти Ибрахима». Пророк говорит: «Солнце и луна — два знамения из знамений Аллаха; они не затмеваются ни из-за чьей смерти, ни из-за чьей жизни. Когда увидите их такими, совершайте намаз и молитесь, пока они не очистятся». Здесь сразу две вещи. Первая — отвержение суеверия: небесное явление не связывается со смертью человека. Вторая — исправление направления страха. В передаче ан-Насаи Абу Муса говорит: «Солнце затмилось; Пророк в тревоге поднялся, опасаясь наступления Судного дня, пришёл в мечеть и совершил намаз с таким долгим стоянием, поясным и земным поклоном, каких я никогда прежде не видел. Затем он сказал: Аллах посылает эти знамения не ради чьей-то смерти или жизни; Он предостерегает ими Своих рабов. Когда увидите одно из них, спешите поминать Его, молиться Ему и просить прощения». Пророк тоже испытал благоговейный страх; но этот страх не погнал его прочь из дома, а заставил поспешить в мечеть. Страх обратился не в мнительность, а в поклонение. Вот различие между поклоняющимся с просвещённым сердцем и философом с просвещённым умом, воплощённое в этом хадисе.

И Устаз в скобках делает историческое примечание: «Однажды от такой звезды задрожала вся огромная Америка. Многие ночью покинули свои дома». Это указывает на 1910 год, когда к Земле приблизилась комета Галлея. В тот год было рассчитано, что Земля пройдёт через хвост кометы. Распространились слухи, что в хвосте есть ядовитый газ. В некоторых местах люди впадали в панику, продавались лекарства под названием «таблетки от кометы», некоторые покидали свои дома. Ирония вот в чём: за столетие до этого французский математик Лаплас в своём очерке о вероятности с гордостью писал: «Прежде кометы считались знаками божественного гнева; когда Галлей рассчитал возвращение этой кометы, страхи, порождённые невежеством, рассеялись». Лаплас думал, что знание покончило со страхом. Но именно когда пришла комета Галлея, в одной из стран с самой передовой наукой люди в страхе покидали свои дома. Телескопы работали безупречно; расчёты были верны. Но сердца были темны. Таково наблюдение Устаза: страх устраняет не одно лишь знание; страх устраняет свет таухида, горящий над знанием. Наука — фонарь в наших руках; то, что он показывает, реально. Но фонаря недостаточно, чтобы осветить тьму сердца.

“Да, человек нуждается в бесконечном, а его капитал равен ничему... он подвержен бесконечным бедам, а его сила равна ничему... Его круг капитала и силы простирается лишь настолько, насколько дотягивается его рука. А круг его надежд, желаний, страданий и бед широк настолько, насколько достигают его взгляд и воображение” . Здесь Устаз рисует портрет человека. Два круга: маленький круг силы и огромный круг надежды. И пропасть между этими двумя кругами — вся драма человека.

Коран даёт основу этого описания. 15-й аят суры «Фатыр»: «О люди! Вы нуждаетесь в Аллахе, а Аллах — Богатый, Достохвальный». Обрати внимание: обращение этого аята тоже «йа айюха-н-нас», как и в начальном аяте Третьего Слова. Ат-Табари так раскрывает этот аят: «О люди, вы нуждаетесь в вашем Господе. Так поклоняйтесь же только Ему, стремитесь к Его довольству; Он избавит вас от бедности и удовлетворит ваши нужды». Ат-Табари переходит от нужды прямо к поклонению. То же самое сделает и Устаз: «Для столь бессильного и слабого, бедного и нуждающегося человеческого духа поклонение, упование, таухид и покорность — какая огромная прибыль...» Рагиб перечисляет четыре вида бедности, и первый таков: «Наличие необходимой потребности; это общее для человека, пока он в мире, и даже для всех существ». И в качестве довода снова приводит этот аят из «Фатыра». То есть бедность — не порок, а истина бытия.

В суре «ан-Ниса» сказано: «Человек сотворён слабым». А в суре «аль-Ма‘аридж» есть ещё более резкое описание: «Человек сотворён халю‘. Когда его касается зло, он сетует; когда его касается благо, он скупится». Ат-Табари так объясняет «халю‘»: «Сочетание сильной алчности и сильного нетерпения». Алчность — ширина круга надежды; нетерпение — теснота круга силы. Напряжение между двумя кругами уместилось в одно слово. А теперь обрати внимание, что говорит продолжение аята? «Илля-ль-мусаллин» — кроме совершающих намаз, «которые постоянны в своём намазе». Коран сразу же называет лекарство от этого врождённого состояния человека: намаз. Тезис Третьего Слова — в этих трёх аятах суры «аль-Ма‘аридж».

И хадис сам рисует эти два круга. Имам Ахмад и Ибн Маджа передают от Абдуллаха ибн Мас‘уда: Пророк начертил на земле четырёхугольник. В середине провёл линию; по бокам этой линии провёл маленькие линии; одну линию вывел за пределы четырёхугольника. Затем спросил: «Знаете ли вы, что это?» Сказали: «Аллах и Его Посланник знают лучше». Он сказал: «Средняя линия — это человек. Эти маленькие линии рядом с ним — напасти, кусающие его со всех сторон; если одна промахнётся, попадёт другая. Четырёхугольник — его срок, окружающий его. А линия, выходящая наружу, — его надежда». Вот два круга Устаза: круг срока — истинная граница человека; а надежда выходит за эту границу. А боковые линии — это «бесконечные беды». Пророк начертил этот абзац Третьего Слова на песке четырнадцать веков назад.

Об этой широте надежды рассказывает другая передача Муслима: «Если бы у сына Адама было две долины, полные имущества, он пожелал бы третью. Нутро сына Адама наполнит лишь земля. Аллах принимает покаяние кающегося». Аль-Мунави так определяет надежду, амаль: «Ожидание осуществления чего-либо; чаще всего употребляется для того, осуществление чего далеко. Для близкого говорят тама‘, для промежуточного — раджа’». Амаль, по определению слова, — то, что тянется вдаль, туда, куда достигают взгляд и воображение. Но Ибн аль-Каййим справедлив и называет одну мудрость надежды: «Если бы не было надежды, мир был бы разрушен; мир обустраивается надеждами». То есть надежда не плоха; плохо пытаться ответить на величие надежды ничтожностью капитала. Таков диагноз аль-Мухасиби: «Длинная надежда ввергает человека в ложные вожделения. Человек спасается от неё, лишь зная, что предписанный ему удел непременно его достигнет, а то, что не его, никогда до него не дойдёт».

Посмотрим и на слово «сила». Рагиб так объясняет могущество: «Когда человек описывается могуществом, это имя свойства, дающего возможность сделать что-либо. А когда Аллах описывается могуществом, это отрицание бессилия в Нём. Описание кого-либо, кроме Аллаха, абсолютным могуществом невозможно по смыслу». То есть могущество человека по определению ограничено; абсолютное могущество — только у Аллаха. Слова Устаза «его сила равна ничему» — перевод этого определения калама на народный язык. И слово «бессилие»: аль-Мунави, передавая от Рагиба, даёт исходный смысл бессилия как «отставать от чего-либо»; «аджуз» вещи — её задняя часть. Бессильный — тот, кто отстаёт от дела, кто не успевает. Человек, чья рука не дотягивается до его надежды.

И после этого описания Устаз перечисляет четыре слова: «поклонение, упование, таухид, покорность». Определение покорности у аль-Джурджани таково: «Подчиниться велению Аллаха и не возражать против неприятного». Другое определение: «Встречать предопределение с довольством». Четыре слова, четыре ступени: начни с поклонения, опирайся упованием, смотри таухидом, обретай покой в покорности. И Устаз связывает их все такой фразой: «...какая огромная прибыль, какое счастье, какое благо — видит и постигает всякий, кто не совсем слеп». Корень слова «дарк» — даль-ра-каф. Ибн Фарис объясняет его как «достижение чем-то чего-то, доход до него». А аль-Джурджани определяет постижение как «охват вещи целиком». Всякий глаз, который не совсем слеп, то есть способен видеть хоть немного, достигает этой истины.

“Известно, что безвредный путь предпочитается вредному, даже если вероятность вреда — одна из десяти. Между тем путь служения, о котором идёт речь, не только безвреден, но и с девятью вероятностями содержит сокровище вечного счастья. А путь нечестия и распутства, будучи, даже по признанию самого нечестивца, бесполезным, с девятью вероятностями содержит гибель вечного несчастья...” Теперь Устаз связывает историю и истину в один расчёт. И даже слово этого расчёта значимо: «ихтималь», вероятность. Ибн Фарис говорит, что у корня ха-мим-лям одна основа: «взвалить что-то и поднять». Хамль — это несение груза. А аль-Джурджани даёт одно из значений ихтималя так: «утруждать душу ради добрых дел». То есть ноша, о которой говорилось на протяжении всего Слова, теперь проникла даже в слово расчёта. Ихтималь в корне слова — это несение ноши.

Первый шаг расчёта — правило: безвредный путь предпочитается вредному, даже если вероятность вреда — одна из десяти. У этого правила много соответствий в исламских науках. Мутакаллимы называют его «даф‘ ад-дарар аль-мазнун»: устранять предполагаемый вред обязательно. Мутакаллим аль-Иджи в «аль-Мавакиф» использует это правило как довод. Знаток усуля аш-Шаукани в «Иршад аль-фухуль» так передаёт обоснование тех, кто считает доводом иджма‘, переданное одним человеком: «По нему возникло предположение о необходимости действовать согласно ему; а действовать согласно ему обязательно, чтобы устранить предполагаемый вред». И одно из великих правил основ фикха таково: «Дар’у-ль-мафасид мукаддамун ‘аля джальби-ль-масалих» — устранение вреда предшествует извлечению пользы. Имам аш-Шатыби в «аль-Муваффакат» многократно разбирает это правило.

А хадис превращает это правило в нравственность. В передаче ат-Тирмизи и ад-Дарими Хасан говорит, что запомнил от Пророка следующее: «Оставь то, что вызывает у тебя сомнение, ради того, что не вызывает сомнения». Ас-Суюти собирает различные передачи этого хадиса; в одной есть добавление: «Правдивость — это покой, а ложь — это сомнение». В другой: «Ты никогда не почувствуешь нехватки того, что оставил ради Аллаха». А в передаче аль-Бухари от Ну‘мана ибн Башира: «Дозволенное ясно, и запретное ясно; а между ними — сомнительное, которого многие люди не знают. Кто остерегается сомнительного, тот оберегает свою религию и честь». Вот нравственное соответствие оговорки Устаза «даже если вероятность — одна из десяти»: оставить сомнительное — значит защитить себя.

В литературе калама и вероучения есть знаменитый пример этого расчёта. Али аль-Кари в комментарии к «аль-Фикх аль-акбар», говоря о вере в ахират и о том, что «осторожность — в вере», приводит такой бейт и приписывает его Али: «Звездочёт и лекарь, оба вместе, утверждали, что мёртвые не воскреснут. А я сказал им: если ваши слова верны, я не теряю; если мои слова верны, потеря — ваша». Этот бейт — полный конспект расчёта Третьего Слова. И обрати внимание на выбор слов: «хасир» и «хасар» — теряющий и потеря. Тот же корень, что и у слова «хасара» в первой фразе Устаза. Рашид Рида в «Тафсир аль-Манар» тоже напоминает этот бейт одному юноше, который не держал пост. А Ибн аль-Каййим в «Мадаридж ас-саликин» приводит тот же бейт, но проводит тонкое различие: сподвижники строили дела не на сомнении и колебании, а на убеждённости; путь осторожности в этом бейте — мост для того, кто пребывает в сомнении. Это различие очень важно, и расчёт Устаза именно его и учитывает. Вскоре мы это увидим.

И в западной мысли есть знаменитое подобие этого расчёта: аргумент «пари» французского математика и мыслителя Паскаля. Паскаль в своём труде «Мысли» говорит: в вопросе о бытии Бога разум не может вынести решения; это словно бросают монету. Но играть ты обязан. И когда можно выиграть бесконечную счастливую жизнь, неразумно бояться поставить нечто конечное. На первый взгляд расчёт Третьего Слова похож на пари Паскаля. Но есть три больших различия. Первое: у Паскаля вероятности равны, как при броске монеты. А у Устаза вероятность — девять к одному. Второе: у Паскаля вероятность — непознаваемая неопределённость; а у Устаза вероятность опирается на довод, это мы вскоре увидим. Третье: у Паскаля пари — только ради ахирата; а у Устаза путь поклонения приносит выигрыш и в этом мире. Он говорит: «бесполезный даже по признанию самого нечестивца»; то есть путь нечестия, даже по признанию идущего по нему, ничего не приносит в этом мире. Итог: в расчёте Устаза, даже если пари проиграно, ничего не потеряно.

“...установлено свидетельством бесчисленных знатоков и очевидцев на уровне иджма‘ и таватура и подтверждено сообщениями людей вкушения и откровения” . Вот точка, где мы расходимся с Паскалем. «Девять вероятностей» Устаза — не догадка; они опираются на свидетельство. И это свидетельство он приводит из двух источников: «знатоки и очевидцы» и «люди вкушения и откровения».

Сначала слово «таватур». Рагиб определяет таватур как «следование вещей одна за другой, поочерёдно» и приводит аят из суры «аль-Му’минун»: «Затем Мы посылали Наших посланников одного за другим». «Татра». Аль-Джурджани же даёт техническое определение: «Таватур — это сообщение, утвердившееся на устах такого множества людей, сговор которых на ложь немыслим». Знаток усуля аль-Джувайни в «аль-Бурхан» подчёркивает одно условие таватура: сообщение должно передаваться тем же множеством не только в первоисточнике, но и в каждом поколении; «начало, середина и конец должны быть равны». Логики тоже причисляют мутаватират к посылкам, дающим достоверность. Аль-Газали в «Михакк ан-назар» говорит, что ограничивать таватур определённым числом — ошибка. А Ибн Таймия в «ар-Радд ‘аля-ль-мантикийин» добавляет тонкий момент: мутаватират основываются на знании услышанного или увиденного через органы чувств.

Слово «иджма‘» тоже из основных понятий усуля. Матуридитский знаток усуля ас-Самарканди в «Мизан аль-усуль» подробно обсуждает доказательную силу иджма‘; он приводит и возражение мутазилита ан-Наззама, и мнение имамитов. Говоря «на уровне иджма‘ и таватура», Устаз использует эти два понятия как мерило степени: свидетельство находится на уровне, который усуль признаёт достоверным знанием.

Но кто эти свидетели? «Знатоки и очевидцы». Слово «ихтисас» аль-Мунави определяет так: «Милость, ставящая человека на ступень, на которой находится только он». То есть специалисты в некой области. А Коран велит незнающим спрашивать знатока: «Если вы не знаете, спросите людей напоминания». Ат-Табари объясняет это как обращение к тем, кто читал прежние Писания. А слово «мушахада», по Рагибу, — это «видеть, присутствуя, либо глазами, либо прозрением». То есть очевидец — тот, кто говорит о том, что видел.

Здесь вступает в действие известное в усуле правило: «Аль-мусбиту мукаддамун ‘аля-н-нафи» — утверждающий имеет преимущество перед отрицающим. Маликитский факих ад-Дасуки применяет это правило. Почему? Потому что говорящий «я видел» сообщает знание; а говорящий «я не видел» сообщает лишь о своём незнании. Если сто человек скажут «там есть город, я видел», то слова тысячи человек «я не видел» не уничтожат этот город. Выражение Устаза «свидетельство бесчисленных знатоков и очевидцев» опирается на это правило. И Устаз в другом месте, в «Словах», прямо упоминает одно правило калама: «Вероятность, не рождённая доводом, не имеет значения». То есть сказать «может быть, они ошибаются», если это не опирается на довод, — не вероятность; это не вносит сомнения в достоверное знание.

Теперь вернёмся к примеру со слоном, о котором мы говорили во вступлении. Слепые аль-Газали описывали слона по-разному: один — как колонну, другой — как столб, третий — как толстую кожу. Но у аль-Газали была одна фраза: «Никто из них в своих словах не вышел за пределы описания слона». Все сходились в том, что это слон. Таково свидетельство знатоков. Пророки, сподвижники, толкователи, мухаддисы, факихи, праведники — каждый касался одной стороны истины. Их описания различны, но никто из них не сказал: «Там ничего нет». Точка, в которой все они согласны, — это то, что Устаз называет «иджма‘ и таватур». А если найдётся тот, кто скажет «в комнате нет слона», то это не тот, кто видит отчасти, а тот, кто вовсе не прикасался. Утверждающий имеет преимущество перед отрицающим.

Вторая группа свидетелей: «люди вкушения и откровения». Слово «заук» Рагиб объясняет так: «Это ощущение вкуса ртом; исходно — для того, что пробуют понемногу; когда много — говорят "еда"». А аль-Джурджани определяет вкушение в познании как «свет знания, брошенный в сердце». А кашф, по аль-Мунави, лексически — «снятие завесы», а терминологически — «постижение сокровенных смыслов за завесой». Аль-Калябази передаёт, что Сахль ат-Тустари определял убеждённость как «мукашафа», и напоминает знаменитые слова: «Если бы поднялась завеса, моя убеждённость не возросла бы». Али аль-Кари, толкуя эти слова, проводит тонкое различие: эти слова говорят, что сама основа убеждённости не возрастёт; но верно и то, что видеть сильнее, чем знать. Как Ибрахим (мир ему) пожелал увидеть, как оживают мёртвые, «чтобы успокоилось моё сердце». То есть люди вкушения и откровения знают, вкушая и видя, то, что другие знают как весть. Устаз приводит свидетельство из двух источников: созерцание тех, кто смотрит снаружи, и вкушение тех, кто пробует изнутри. Одно — свидетельство глаза, другое — сердца. Фонарь и свет вместе.

В этой фразе Устаза — конспект метода калама, который он излагает в «Мактубат» и «Эмирдаг Лахикасы». В «Эмирдаг Лахикасы» он говорит: принятие слов великих людей без доводов даёт не логическую достоверность, а сильное предположение. А достоверное доказательство смотрит не на личности, а на неопровержимый довод. Рисале-и Нур открыл путь — внутри науки, логическими доказательствами — к истинам веры, которые праведники видели через поклонение и подвижничество. Последний расчёт Третьего Слова — небольшой пример этого: расчёт вероятности, но за ним — таватур, иджма‘ и откровение; пари, но за ним — свидетели.

“Итак, и мирское счастье, как и вечное, — в поклонении и в том, чтобы быть солдатом Аллаха. Поэтому мы всегда должны говорить:” Альхамду лилляхи ‘аля-т-та‘ати ва-т-тауфик" — и благодарить за то, что мы мусульмане». Аль-хасыль — то, что получилось, итог. И итог — два слова: поклонение и быть солдатом Аллаха.

“Быть солдатом Аллаха” . Коран даёт соответствие этому выражению. Последний аят суры «аль-Муджадаля» описывает верующих, которые ради Аллаха не питают любви даже к родственникам, и заканчивается так: «Они — партия Аллаха. Знайте, что партия Аллаха — это именно преуспевшие». Кади аль-Байдави так объясняет слово «хизбуллах»: «Его воины и помощники Его религии». Ибн Касир говорит: «рабы Аллаха и люди Его милости» — и напоминает противоположный аят: «Знайте, что партия шайтана — это именно потерпевшие убыток». Потерпевшие убыток — хасирун. Мы вернулись к слову «хасара» из первой фразы Третьего Слова. Слово заканчивается тем же словом, с которого началось: воины Аллаха преуспевают, воины шайтана терпят убыток. А в суре «ас-Саффат»: «Поистине, Наше войско непременно победит». Аз-Замахшари объясняет это как «их превосходство над врагами на поле доводов и на поле битвы».

“Альхамду лилляхи ‘аля-т-та‘ати ва-т-тауфик” . Хвала Аллаху за повиновение и за содействие. Почему хвалят Аллаха за повиновение? Разве повиновение — не наше дело? Вот здесь тонкость калама. Корень слова «тауфик» — вав-фа-каф. Ибн Фарис объясняет его как «соответствие двух вещей друг другу». А аль-Джурджани даёт техническое определение: «Тауфик — это когда Аллах делает действие Своего раба соответствующим тому, что Он любит и чем доволен». То есть если повиновение — наше шествие, то тауфик — совпадение этого шествия с довольством Аллаха. И это совпадение обеспечивает Аллах. Учёные калама подробно обсуждали это. Имам аль-Аш‘ари в «Макалат аль-исламийин» перечисляет мнения: по одним, тауфик — награда, которую Аллах творит вместе с верой раба. А по мутазилиту аль-Джуббаи тауфик — милость, о которой Аллах знает, что она станет средством к вере раба. С какой бы точки зрения ни смотреть, итог один: даже своим повиновением раб обязан содействию Аллаха. В суре «Худ» Шу‘айб (мир ему) говорит: «Мой успех — только от Аллаха; на Него одного я уповаю, и к Нему одному обращаюсь». Ибн Касир передаёт, что Умар ибн Абдулазиз писал этот аят в конце своих писем.

И благодарность. Коран сообщает нам первые слова тех, кто войдёт в Рай: «Хвала Аллаху, Который привёл нас к этому. Если бы Аллах не наставил нас, мы не нашли бы прямого пути». Ат-Табари раскрывает этот аят суры «аль-А‘раф»: обитатели Рая произносят эти слова, когда видят то, чем Аллах их одарил, и наказание, которое Он от них отвратил. Первые слова в Раю — благодарность за наставление на прямой путь. И Устаз заканчивает Слово благодарностью за наставление: «Мы должны благодарить за то, что мы мусульмане». Фахруддин ар-Рази, толкуя аят суры «аль-Маида» «Сегодня Я завершил для вас вашу религию и довёл до конца Мою милость к вам», говорит: «Ислам — это милость. Одно из доказательств этого — известные слова, звучащие на устах уммы: "Альхамду лилляхи ‘аля ни‘мати-ль-ислям" — хвала Аллаху за милость ислама». А в суре «Ибрахим»: «Если вы будете благодарны, Я непременно дам вам больше». Ат-Табари передаёт от Ибн аль-Мубарака такое толкование: «То есть Я прибавлю вам повиновения Мне». Благодарность приносит больше повиновения. Аль-Калябази также передаёт слова Хариса аль-Мухасиби: «Благодарному Аллах прибавляет содействия, а тот прибавляет благодарности». Повиновение, содействие, благодарность и снова повиновение. Круг. Заключительная мольба Устаза — имя этого круга.

Теперь пройдём весь путь в обратном направлении. Мы прочитали Слово в одну страницу. В нём были аяты из сур «аль-Бакара», «Фатыр», «ас-Сафф», «ат-Тауба», «аль-‘Аср», «аль-Балад», «аль-Ан‘ам», «ан-Ниса», «аль-Ма‘аридж», «аль-Анбия» и «аль-Муджадаля». Были хадисы аль-Бухари, Муслима, Абу Дауда, ат-Тирмизи, ан-Насаи, Ибн Маджи, имама Ахмада и имама Малика. Были тафсиры ат-Табари, ар-Рази, аль-Куртуби, Ибн Касира, аз-Замахшари и аль-Байдави. Калам аль-Аш‘ари, аль-Матуриди и аль-Иджи; фикх Ибн Абидина, аль-Маргинани, аш-Шафии и аль-Маварди; усуль аш-Шатыби, аль-Джувайни и ас-Самарканди; этика аль-Газали, Ибн Мискавейха, Ибн аль-Каййима, аль-Калябази и аль-Мухасиби; лексикография Рагиба, Ибн Фариса, аль-Джурджани и аль-Мунави; сира Табука, Бадра и Хамра аль-Асад. И Устаз не упомянул ни одного из них. Он рассказал лишь о двух солдатах, развилке, сумке, оружии, комете и одном расчёте.

Вот тайна сита. Великая истина была процежена, чтобы её можно было рассказать народу. Тяжесть убрана, суть оставлена. Как концентрат, как питательный концентрат. Вспомни: сумка солдата правой стороны была полна питательных концентратов, сытных и процеженных выжимок. Само Третье Слово — такая же сумка. Весом в четыре окки, но внутри — суть целой библиотеки. И тот, кто несёт эту сумку, по обещанию Устаза, идёт, и его сердце освобождается от тысяч батманов одолжений и страха. Мы же открыли эту сумку и показали её содержимое одно за другим. Теперь мы можем снова закрыть её и взвалить на спину. Тяжело? Внешне — немного. Но в её смысле — неописуемая лёгкость.

Альхамду лилляхи ‘аля-т-та‘ати ва-т-тауфик.